За гранью Самайна. Наследница - Анна Айдарова

Лондон в конце октября всегда похож на промокшего, ворчливого пса. Вот и этот октябрь не стал исключением.

Дождь барабанил по крыше автомобиля, стекал по лобовому стеклу кривыми дорожками и превращал огни вечернего города в размытые золотистые пятна. Я сидела в машине, на парковке у офиса. Руки на руле. Дел никаких. Даже думать не о чем — мое архитектурное бюро работает как часы и никакого присмотра не требует. То, что я приезжаю сюда каждый день… я просто приезжаю.

Чтобы быть здесь. Просто — чтобы быть.

Рабочий день закончен. Можно ехать домой.

В квартире наверняка сейчас во всех комнатах горит свет — Эйре вопросы экономии ресурсов в Лондоне не затрагивали почему-то.

Дети наверняка уже успели поужинать, передраться из-за какой-нибудь ерунды и разбежаться каждый по своим комнатам. Эйрнан скорее всего сидел в гостиной с книгой, не особенно замечая дождь за окном. Или замечая — он умел обращать внимание на такие вещи, которые я давно уже перестала считать важными. И дождь он любит. И любит, когда мы можем остаться вдвоем, а за окном — дождь…

Ничто не мешало мне вернуться домой, где было тепло, где меня любили и где, если верить здравому смыслу, я должна была бы чувствовать себя счастливой.

Вместо этого я включила обогрев посильнее и откинулась на спинку сиденья.

Господи, как же я устала.

За последние две недели заказчик трижды менял требования к проекту, подрядчик снова сорвал сроки, а один из сотрудников бюро решил, что согласование сметы можно оставить на последний день. В целом, обычная суета. Только я вовлекаюсь во все это максимально. Даже больше, чем максимально. И упорно провела на ногах почти двенадцать часов, выпила столько кофе, что теперь меня наверняка трясло бы от одного его запаха, и всё равно не успела закончить половину запланированного. Завтра придётся вставать рано, разбирать почту, звонить заказчику и объяснять ему, почему его великолепная идея не укладывается ни в бюджет, ни в строительные нормы.

Я любила свою работу. По-настоящему, до сих пор любила и ни разу не разочаровалась. Иногда мне казалось, что именно она удерживает меня на плаву: бесконечные чертежи, расчёты, встречи, чужие капризы, задачи, у которых обязательно должно существовать решение.

Дом был устроен иначе. Там нельзя было открыть файл, исправить ошибку и отправить новую версию на согласование — ошибок что ли накопилось слишком много? Нельзя было составить список проблем, расставить приоритеты и спокойно вычеркнуть выполненное.

Нельзя.

Не получается.

Мне нужно только повернуть ключ, доехать до дома. Выйти из машины. Пересечь несколько метров мокрого тротуара, подняться по лестнице и открыть дверь собственным ключом.

Обнять мальчишек. Прижаться к мужу, так, как я всегда это делаю.

Потом ужинать всем вместе, и переживать, что Элли опять где-то пропадает, и выслушивать уверенные заявления Эйре, что с дочерью все в порядке, она умница. Я понимаю. Но не могу избавиться от беспокойства. Я срываюсь на нее, кричу и запрещаю, и злюсь от того, что Эйрнана Эл слушается беспрекословно.

Я не могу больше. Я просто больше не могу. И ничего не хочу.

Вечер обещал быть хорошим. По крайней мере, именно так я думала, когда ждала Джеффа.

Мы договорились встретиться с друзьями, посидеть, послушать музыку, поболтать о всякой ерунде. Ничего особенного, просто обычный вечер, ну разве что этот дурацкий хэллоуин мы в этот раз решили не праздновать.

Я успела поспорить с братьями из-за ванной, получить от мамы сообщение с напоминанием не задерживаться слишком долго и пообещать папе, что буду на связи. Последнее было особенно смешно: папа мог не спрашивать, где я, хоть до самого утра, а потом совершенно невозмутимо заявить, что знал, где я нахожусь и без местных глупостей. И улыбнуться. Так, как только он мог. Иногда мне казалось, что он вообще знает всё на свете, и обо мне все-все знает. И мне это даже нравилось. Хотя должно бы напрягать — честно, ну кому приятно знать, что от отца ничего не скрыть? Вот вообще ничего.

Джефф папе не нравится. Причин не знаю, хотя спрашивала. Но папа всегда хмурится, если знает, что я в компании со своим парнем. Вот так последние три месяца и хмурится, как мы начали встречаться. Но ничего не говорит. Не то, что мама.

Уйти я поспешила — мама должна была вернуться скоро, не хотелось видеть ее недовольное лицо. Может, папе хоть вечер не испортит. Хэллоуин у нас вообще-то семейный праздник: родители познакомились в канун ночи всех святых. Когда я была маленькая, папа рассказывал мне сказку, как мой прадед увидел мою прабабушку у жертвенного столба Самайна и влюбился. А вот как он маму встретил — не рассказывал. Только что Самайн — особый день для нас.

Особый. И если я собралась провести его с друзьями, скандал дома будет точно. Мама даже не подумает, что для папы это особенная ночь, вечно ей надо на меня орать и все запрещать. Это ей повезло — ее родители не контролировали совсем. А мне за каждый вздох перед ней отчитываться приходится.

Всё шло хорошо. Мы смеялись, обсуждали какую-то ерунду, спорили. Джефф все время был рядом, обнимал меня за плечи, целовал в висок, время от времени наклонялся ко мне, чтобы сказать что-нибудь на ухо. И мне нравилось, когда он так делал. Нравилось чувствовать себя особенной, нравилось, что среди всех девченок он выбрал именно меня.

Наверное, именно поэтому я не сразу насторожилась, когда он потянул меня в другую комнату.

— Побудем немного вдвоём, надоели все, — шепнул он.

Мне в целом тоже не очень хотелось целоваться на виду у десятка свидетелей, да и от гремящей музыки немного начала болеть голова.

Музыка и правда из соседнего помещения доносилась приглушённо, не долбила так, и голоса почти не слышались. Джефф закрыл за нами дверь и повернулся ко мне.

— Наконец-то, оеально эти придурки достали. Особенно Джон с его вечными битлами.

Джефф улыбнулся, притянул меня к себе, и я ответила на поцелуй.

Первые несколько секунд всё было как обычно. Его ладонь легла мне на талию, я обняла его за шею. Он целовал меня все активнее, обнимал все крепче, и внезапно он начал нащупывать пуговицы моей рубашки.

Я отстранилась.