Проект "Будущее". Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

«…Говорит Москва. В столице одиннадцать часов. В Ашхабаде тринадцать. В Караганде четырнадцать. В Красноярске пятнадцать. В Иркутске шестнадцать…» — бормотал стоявший на подоконнике чёрно-белый радиоприёмник «Спорт». С улицы доносился приглушённый кронами деревьев шум проезжей части и птичий щебет. За окном не по-осеннему ярко светило солнце, помахивали пока ещё зелёной листвой тополя. Чуть запылённые оконные стёкла пропускали на кухню солнечные лучи. Те заглядывали через плечо сидевшего за столом деда Жени, отражались от стоявшей на кухонном столе посуды, превращались в желтоватые пятна солнечных зайчиков — чуть вздрагивали на окрашенных в зелёный цвет стенах кухни. Запашок сгоревшей спичечной серы ещё не полностью выветрился; его почти заглушили ароматы недавно заваренного чая и свежего хлеба.

Мой дед, Медведев Евгений Викторович, восседал на своём привычном месте за столом (спиной к окну и лицом ко входу на кухню). Его массивная фигура занимала в углу кухни не меньше места, чем гудевший позади меня в прихожей холодильник «ЗИЛ-Москва». В свои шестьдесят шесть лет мой дед не растерял на чужих подушках густую шевелюру — та блестела сейчас в солнечных лучах, точно серебристая мишура на украшенной к празднику ёлке. Изрытое сеткой морщин загорелое лицо с тяжёлой челюстью и широкой переносицей, чуть зауженный разрез глаз. Под глазами у деда — тяжёлые серые мешки. Правое плечо деда Жени чуть возвышалось над левым: дед неспешно размешивал в чашке с парящим чаем сахар. Алюминиевой ложкой он тихо постукивал по стенкам чашки, точно отсчитывал секунды после объявления по радио точного времени.

Я прошёл к окну, выключил радиоприёмник.

Голоса птиц и постукивания ложки будто бы стали громче.

Я уселся за стол напротив деда. Положил на столешницу толстую общую тетрадь. Отодвинул к стене чашку с чаем и сахарницу и посмотрел деду Жене в глаза.

— У меня к тебе серьёзный разговор, дед, — сказал я.

Евгений Викторович оставил ложку в покое, поправил майку, опустил на столешницу тяжёлые руки.

Я отметил, что пальцы у деда Жени не меньше моих: такие же длинные и толстые, словно сосиски.

— Слушаю тебя, Санёк, — сказал Евгений Викторович. — Рассказывай. Тебя отчисли из университета?

Дед Женя пошевелил бровью.

— Универ тут ни при чём. Вот, дед. Загляни сюда.

Я сдвинул в сторону деда Жени тетрадь.

Евгений Викторович опустил на тетрадь взгляд и поинтересовался:

— Что там?

— Это почти гарантированная Нобелевская премия по химии, — ответил я. — Описание принципа работы литий-ионного аккумулятора. Основанного на способности содержащих литий сложных сульфидов и оксидов поглощать обратно ионы лития в катоде. И на способности слоистой структуры обратимо поглощать в межслоевое пространство значительное количество лития.

— Хм.

— Примерно год назад, в семидесятом, Уиттингем доказал принципиальную возможность создания литиевых аккумуляторов на основе способности дисульфида титана или дисульфида молибдена включать в себя ионы лития при разрядке аккумулятора и экстрагировать их при зарядке. Минусом его аккумуляторов было низкое напряжение и высокая пожароопасность. Здесь…

Я указал на тетрадь.

— … Я описал аккумуляторы, разработанные с учётом синтезированных Гуденафом материалов для катода и более поздних изобретений Ёсино. Это полностью рабочие модели. Значительно лучше той, которую выпустила по патенту Ёсино компания «Sony» в девяносто первом году. Уиттингем, Гуденаф и Ёсино действительно получили за разработку литий-инонных аккумуляторов Нобелевку.

Дед Женя дёрнул рукой.

— Серьёзно? — спросил он. — Не припоминаю такого. В каком году это случилось?

— В две тысячи девятнадцатом, дед, — ответил я.

— Хм. Интересно.

Евгений Викторович накрыл ладонью тетрадь, усмехнулся и сказал:

— Сейчас сентябрь тысяча девятьсот семьдесят первого года, внук.

Я кивнул.

— Знаю, дед. В том-то и проблема. Сейчас снова семьдесят первый год. Потому я и заморочился с этими аккумуляторами. Что бы ты мне поверил. Ты же опытный химик, дед. Много лет проработал на нашем химзаводе. Понимаешь, что сам бы я такие серьёзные исследования не провёл. Там, в тетради, я всё подробно расписал. Благо, потратил на эти аккумуляторы не один десяток лет.

Евгений Викторович спросил:

— Снова семьдесят первый? Что это значит?

Я отметил, что дед уже не улыбался — он стал серьёзным.

Свет за окном потускнел, словно солнце спряталось за тучу.

— Пока я и сам это не понял. Всё дело в том, дед, что однажды я уже прожил этот год. Помню, как летом погибли при возвращении на Землю космонавты. Помню, как учился на втором курсе Химфака. В сентябре этого года я познакомился со своей первой женой. С которой развёлся в восьмидесятом, сразу после московской Олимпиады. В ноябре, на демонстрации, я нёс плакат с портретом Ленина и надписью: «Наш курс — коммунизм!» Как сейчас это помню. А в декабре тысяча девятьсот семьдесят первого года я был на твоих, дед, похоронах. Ты умер двенадцатого декабря. В этом, в тысяча девятьсот семьдесят первом году.

Я развёл руками, сказал:

— В этом-то и проблема, дед. В начале декабря ты загремишь в больницу. У тебя случится сердечный приступ, насколько я помню. Последствие твоего выхода на пенсию. Малоподвижный образ жизни. Вот и результат. Резкая физическая нагрузка. Сердце не выдержало. Так мне сказали тогда родители. Перед Новым годом мои родители заберут Ромку к себе, в Тольятти. Там ему придётся несладко. Тольятти — это не Красношахтинский, дед. Меня и моего младшего брата там никто не знает. Поэтому у Ромки там сразу же начнутся проблемы. Он парень необычный, как ты помнишь. Люди таких недолюбливают.

Я покачал головой.

— Это здесь, в Красношахтинском, моего брата знают с пелёнок. Привыкли к его странностям. Да и меня не забыли: помнят, что я за брата любому голову оторву. А вот в Тольятти Ромкина жизнь кардинально изменится, дед. После твоей смерти. В худшую сторону изменится. Да ты и сам это понимаешь. Лучшим выходом для него было бы остаться в Красношахтинском. Хотя бы до конца школы. В том числе поэтому, дед, я и приехал. Понятия не имею, можно ли тебе помочь. Сердце — это не бандитская пуля. Но наведаться к врачам тебе не помешает. Активность тоже нужна. Кто его знает, может, и проживёшь подольше.

Я снова указал на тетрадь.

— Полистай записи, дед. Поймёшь: студент второго курса такое не придумает. Такое пока никто не придумал. Потому что труды Уиттингема пока далеки