Михаил Варфоломеев - Цвет черёмухи

Под скалой ревела река, ударяясь о светлый гранит, и, кроме этого рева, во всём остальном мире стояла тишина. Надя подняла голову к звёздам. Они мигали холодно и безучастно. "Они вечны. Что им моя жизнь! — думала Надя. — Что моя жизнь этому бездонному космосу… Господи, как он необъятен!.. Где же там я найду бабушку, найду людей? Вдруг я останусь одна?.. — И это мгновенное озарение повергло её душу в ужас. — А если там совсем пусто? Нет, нет! Господи, ты меня слышишь? Мне страшно! И мне нельзя больше жить!" Она тронула колёса кресла, и оно продвинулось к краю.

— Ну, давай! — сказала она вслух. — Ах, Егор! Если бы ты знал, как мне горько и сладко одновременно… Прощай! — Она крикнула это громко, всей грудью, чтобы заглушить дикий, животный страх. Она ненавидела этот страх! Но сейчас, когда нужно было сделать последнее движение, она не могла пошевелить рукой.

— Надя! — услышала она.

Повернувшись, она увидела, что к ней бежит Егор.

— Надя! Надя!

Домой они вернулись поздно. Уже поблекла луна, и солнечный свет, пока невидимый, окрасил своим живым теплом небо. И всё словно ожило, вышло из оцепенения, из плена неверного лунного света.

Через неделю Сомов уезжал в Москву. После случая над обрывом Надя сильно изменилась. Она стала спокойной, молчаливой.

Отвезти его взялся Усольцев. Оставался ещё час. Лукерья хлопотала по сборам, совала в чемодан всякие кульки.

— Так ты чё же надумал с домом? Не бросай ты его! Лучшего тебе и не сыскать!

— А что, Егор Петрович, родные корни! Как всякий великий человек, вы должны иметь свои пенаты! Понимаете, на ваш дом мемориальную доску повесят! — сказал Усольцев.

— И на ваш дом тоже повесят. — В дверях стояла Надя. Именно стояла.

— Ты сама?! — крикнул Сомов.

— Сама! Сама, Егор! Коляска её была у дверей.

— Сила духа! Вот она, сила! — торжественно сказал Усольцев.

Вошедшая Лукерья даже заплакала.

— Я восемь шагов сделала.

— Ты будешь ходить, я знаю, — сказал ей Сомов.

— Буду! — неожиданно твёрдо ответила Надя.

И вот пришло время выезжать. Лукерья и Усольцев вышли во двор. Сомов поцеловал Надю в щеку:

— Ну, не грусти.

— Поцелуй меня, Егор Я тебя ждать стану! И ходить научусь, и детей тебе рожу!

— Ты жди меня, — сказал Егор.

На высоте десяти тысяч метров Сомов посмотрел в иллюминатор. Над землёй стояла ночь. В огромном черном небе летел его самолёт. Егор возвращался в Москву. И тут он почувствовал стылый запах черёмухи. "Это Надя думает обо мне", — решил Егор. И тут же вспомнил — браки заключаются на небесах…

Самолёт уносил его всё дальше и дальше от того крохотного клочка земли, который неожиданным образом переменил его жизнь и, главное, наполнил смыслом, хотя во всём происшедшем сам Сомов не до конца разобрался.